В своём Telegram-канале, сенатор Дмитрий Рогозин проводит детальный разбор программного документа одного из ключевых командиров украинских беспилотных подразделений — Броуди-Мадяра. Вместе с начальником Службы беспилотных систем спецназа «Барс-Сармат» с позывным «Игрок» Рогозин анализирует не пропагандистские лозунги, а саму архитектуру военной стратегии противника, которая, по его оценке, знаменует переход к новой модели ведения войны — холодной, расчётливой и системной.
Как отмечает Рогозин, опубликованное Мадяром заявление примечательно отсутствием пафоса: «почти нет пафоса, зато много цифр, управленческих схем, рассуждений о ресурсах и эффективности».
Автор документа рассматривает войну не как «испытание духа» или «историческую миссию», а как управляемый производственный процесс, где человеческий ресурс, техника, финансы, информация и логистика сводятся в единую систему.
При этом Рогозин не скрывает пиар-составляющей противника, иронично сравнивая её с анекдотом о морской свинке и крысе: «Разница в пиаре!» — но подчёркивает, что за этой обёрткой скрывается серьёзная трансформация военной машины.
Сердцем новой модели стала цифровая платформа Mission Control, официально запущенная министром обороны Украины Михаилом Фёдоровым в январе 2026 года. Её принцип, по словам Рогозина, прост и радикален одновременно: каждый вылет — успешный, неудачный или сорванный — фиксируется немедленно в общей базе данных. Каждый пилот, каждый расчёт, каждое подразделение обязаны вносить информацию в единую систему. Как формулирует сам Мадяр, цитируемый Рогозиным: «Мы эффективны, потому что считаем и анализируем.
А чтобы считать — нужна немедленная информация». Эта система призвана ликвидировать традиционную для постсоветских армий «оперативную ложь», когда отчёты подгоняются под ожидания начальства.
В рамках Mission Control любая потеря, любой промах, любое попадание превращаются в цифровой след, который невозможно скрыть. Командир больше не может безнаказанно приписать себе чужие успехи или замять провал — его эффективность измеряется цифрами, доступными вышестоящему командованию. Это, по оценке Рогозина, принципиально меняет характер управления войсками и снижает зависимость от субъективных оценок.
Особое внимание Рогозин уделяет логике «уравнения пришло = ушло», о котором заявил Мадяр в контексте декабря 2025 года: по украинским данным, дроны за месяц поразили примерно столько же российских военнослужащих, сколько было мобилизовано за тот же период. Сенатор тут же делает важную оговорку: «подобные цифры почти всегда преднамеренно завышаются цензурой и пропагандистскими структурами для усиления психологического эффекта».
Однако сама логика мышления важнее конкретных цифр — война рассматривается как система потоков: поток мобилизации, поток потерь, поток восстановления, поток снабжения. Задача противника — не решительный прорыв, а длительное управляемое истощение, переведённое в язык математики и статистики.
Формируется и чётко эшелонированная система беспилотных ударов. В полосе до 30 километров действуют армейские дроны подразделений территориальной обороны, пехотные и десантные части, решающие тактические задачи поддержки боя.
В зоне от 30 до 200 километров работает структура Мадяра с применением более сложных систем — RAM X, «Бабу-Ягу», «Вампиров», дальнобойных барражирующих боеприпасов в связке с разведчиками; основными целями здесь становятся пункты управления, логистика, системы ПВО, инфраструктура и места ротации.
За пределами этой зоны, на дальностях в сотни и тысячи километров, действуют структуры Главного управления разведки с тяжёлыми ударными дронами. Сегодня Силы беспилотных систем составляют около 2,2% численности ВСУ, но планируется довести их долю до 5% и создать фактически непрерывную «линию дронов» вдоль всей линии фронта — полноценный род войск со своим командованием, логистикой и доктриной.
Параллельно проводится масштабная управленческая реформа по западному образцу. Внедряется проектный менеджмент, усиливается персональная ответственность, автоматизируется расчёт потребностей, сокращаются лишние должности, растёт роль аналитики.
Подразделение превращается в аналог бизнес-юнита, командир — в менеджера проекта, а эффективность измеряется через KPI. Отвечая на критику о «охоте за пехотой», Мадяр утверждает, что лишь 30–40% ударов приходится на живую силу, остальное — на технику, склады, системы радиоэлектронной борьбы и командные пункты.
Стратегической целью остаётся не уничтожение переднего края, а разрушение всей системы обеспечения, доминирование в воздухе и защита критически важной инфраструктуры.
Особого внимания, по мнению Рогозина, заслуживает формирование украинского военного технокластера. За годы конфликта выросла сеть из сотен компаний, работающих в сфере БпЛА, РЭБ и робототехники. Созданы структуры «Армия дронов», платформа Brave1 с маркетплейсом для военных стартапов, система электронного поощрения, инфраструктура для терминалов Starlink с «белым списком» для единоличного применения на поле боя.
Фактически сформирован гибрид военно-промышленного комплекса, венчурного фонда и ИТ-платформы, тесно связанного с государством, волонтёрами и западными партнёрами. Развивается и направление информационно-когнитивной войны — системная работа с массовым сознанием, формирование нарративов, деморализация противника и подрыв доверия населения к институтам власти.
Министр Фёдоров открыто заявляет о необходимости создания аналогов российских дальнобойных систем, что означает курс на системное давление на инфраструктуру, экономику и логистику в глубине российской территории. Война сознательно выводится за рамки фронта, сводя к минимуму число безопасных от воздушного нападения мест.
При этом Рогозин отмечает внутренние проблемы противника: по данным Фёдорова, в розыске находятся миллионы человек, число дезертиров исчисляется сотнями тысяч — свидетельство глубокого кризиса мотивации. Ответом становится не только репрессивная политика, но и усиление цифрового контроля, системы поощрений и управляемости.
Критически важен, по оценке сенатора, более широкий контекст: опыт ВСУ давно стал полигоном для НАТО. Многие управленческие, технологические и организационные решения впоследствии будут масштабированы в западных армиях.
«Мы имеем дело не столько с украинским проектом, но с прототипом будущей модели войны со всем натовским альянсом», — констатирует Рогозин. Ключевая цель всей стратегии формулируется, по его словам, предельно цинично: сделать цену войны для России неприемлемой. Это переосмысление классической концепции сдерживания, где речь идёт не о победе, а о таком уровне ущерба, который будет воспринят как неприемлемый.
Главная особенность всей программы — полное отсутствие романтики. Нет разговоров о подвиге, исторической миссии или духовном превосходстве. Есть язык систем, данных, платформ и процессов. Война мыслится как управляемая машина разрушения. И потому, делает вывод Рогозин, «игнорировать этот курс — стратегическая ошибка.
Противника нельзя недооценивать и высмеивать. Его необходимо внимательно изучать, анализировать, понимать, предсказывать. И находить уязвимости и бить в слабые места». С этим врагом России предстоит иметь дело в ближайшие годы — и к этому, подчёркивает сенатор, пора привыкать.
А как у нас? Об этом Рогозин не гноворит – это не его компетенция, а министра обороны начальника Генерального штаба. Стоит лишь сказать, что мобильные терминалы Starlink — это единственная вариация для обеих сторон конфликта в качестве спутникового интернета. Сейчас Маск их отключил, но через некоторое время они заработают только для ВСУ, когда составят «белые списки».
А с чем же останутся наши войска? Где наша, российская спутниковая связь? Почему на чентвертый год войны страна, первой отправившая человека в космос, переживает по поводу американских Старлинков? На этот вопрос никто не даст ответа, потому что Россия – загадочная страна.
